Властенко
Нина Горланова
рассказ

Казалось: ничего не предвещало скандала.
На день рождения моего мужа Юра пришел, как всегда, первым - губы в вечной усмешке. Я сразу стала оправдываться: никаких у меня нет кулинарных традиций…
- Ну уж нет. А колбаса? – он показазал на блюдо с бутербродами. - И смотри, Нина: тень от рюмки легла, как окорок – закусим тенью-окороком (быстро наливает вина и выпивает). Катарсис, или тащусь! А ты… чего лежишь, как мадам Рекамье? Ничего своего не можешь придумать, что ли?
Тут моя младшая дочь Агния – от возмущения – прямо зубами открыла бутылку с уксусной эссенцией и обожгла губы. А чего уж так возмущаться – она еще в детстве говорила, что Юре Власенко подошла бы фамилия Властенко.
Я вскочила, соду приложила к лицу дочери, затем сама добавила уксус в селедку, и только после этого ответила Юре: мол, прилегла я на пять минут, устала – в последнюю минуту осенило, сбегала на рынок и поменяла костюм сына (стал мал) на пучок укропа!
- А я вообще не понимаю, зачем ты принимаешь такие полчища гостей! Хватило бы четырех, а ты непременно сорок позовешь.
Я уж не стала объяснять, что грядущие гости прочищают мое зрение. Так я не вижу паутину или пыль где-то, а в ожидании друзей словно все мне открывается, и я убираю, мою, чищу.
Юра садится. Я в крик:
- Этот стул расклеился, я его унесу сейчас в детскую.
- Не надо уносить, просто налей мне побольше водки выпить, чтоб я замер и не упал!
Знаю: только после хорошей дозы он смягчится, поэтому достаю из холодильника водку и наливаю.
- А ты, Юра, как увидишь: ангел на картине крыльями замахал – прекращай пить, ладно?
Тут Юра встает и отравляется курить, забыв, что обещал замереть. Стул падает.
- Нина, даже стул упал перед тобой!
Стул, вся наша обстановка – в стиле заброшенного завода, я по тиви видела передачу – якобы это сейчас модно. Так что мы на пике…
- А именинник опять на уроке?
- Да, я уже здесь, - это вошел мой муж – на руках у него наш внук (годовалый) – видимо в подъезде все встретились.
- А внук критически смотрит на твои картины, Нина, - говорит Юра.
Муж разразился целым монологом к внуку: мол, смотри-смотри на эти картины, потом ты монографию будешь писать о бабушке: «Я познакомился с ее творчеством, когда мне было два месяца – у меня не было слов, чтобы выразить свое возмущение…»
Юра хмыкает: сейчас начнется букумерон. Дело в том, что мой муж – Вячеслав Букур и Юра Власенко – они любой пустяк оживляют своей фантазией, не оставляет его пустяком.
В это время приходит Наденька и вручает огромный портрет Ленина – во весь рост (на холсте – чтоб я разрезала и картины писала на нем).
Юра: зачем разрезать - Агния замуж пойдет, так портрет - в приданое, к тому времени это будет антиквариат.
- Ну, нет, что же тогда получится - по расчету женится на мне будущий муж - ради приданого! - Агния в это время начинает жарить хлеб, чтоб потом натереть каждый кусочек чесноком.
Муж чистит чеснок и поет: «Ах, пожаренный хлебец отодвинет твой конец». Входит Ольга Олеговна:
- О, чтоб мои дети помогли в чем-нибудь, надо на животе ползать до мозолей и умолять… Слава, я тебе Маринину в подарок принесла.
- Ты – Маринину, а я – Марину, - Юра вручает том писем Цветаевой.
Гости наплывают. Киршин принес огромный золотистый свиток, на нем написано «Ты – мой милый горностай». Мы его расстелили в подъезде на лестнице… Но мой сосед по кухне (зело пьющий) смял все.
- Нина, что ты такое ужасное куришь? Запах, как в матросском кубрике!
Муж бормочет: изнутри примерно так видится – вот вчера я пошел в школу, а потом сразу… что это шевелящееся там, в углу? А, это жена и дети…
Я решила эту фразу записать, а он склонился прочесть:
- В глаз! Ты так страстно пишешь, что чуть не выколола мне ручкой глаз! Я б, конечно, потом говорил, что жена в порыве страсти глаз выбила, все б завидовали, а я б гордо ходил с таким глазом, всем показывал – вот какая у меня жена!
Входит Запа (Запольских):
- Приветствую вас, радуги наших дней! Ну, радуги, принимайте подарки!
- Я не хотел, чтоб жена такое название своей книжке давала…
- Да, мы чуть не развелись из-за книжки!
- Нина, из-за книжки можно развестись, но только из-за одной – из-за сберкнижки! ( Кальпиди?).
- У нас с женой будет восемь детей, - говорит Запа, закуривая.
- Не говори мне про восемь, а то я чувствую себя неполноценным – у нас ведь только четверо!
… Вот уже последний гость ввинтился в комнату и усажен на стопочку книг. Больше некуда. Гость сей - Боря - коммунист. Он сказал, что десять лет не был в нашем доме.
И это был лучший подарок, подумала я.
Миша начал читать тост:
– Что русская литература в дар приготовила Букуру?
Вальяжная обломовская лень
Мечтою душу грела каждый день...
Видя, что это надолго, Юра не утерпел. Шепча про тостующего «Тяни свою лямку, эстет», он налил водки в салат и стал ложкой его тихонько поедать (ее – водку – попивать). Думал, что никто не видит…
- Нина это вставит в свою алкоголиаду», - шепчет Наденька.
- Я ее закончила. Приснился голос, который приказал закончить.
- Ну, ему виднее! – мгновенно реагирует Юра (он все слышит, оказывается).
- Эта сладкая отрава – в мыслях воспаряет Слава!
- Все вы про Славу! А я хотел бы наполнить (вместо «напомнить»), - сказал Юра, - пора поднять тост за источников именинника, то бишь за его родителей!
- Не спеши, - прошу я, боясь, что он рано отключится.
- … только слабоумные могут говорить, что «Лолита» - плохой роман!
- Полностью признаюсь в своем слабоумии! – разводит руками мой муж.
- Киндеры, читайте стихи! – требует Ольга (она не сидит за столом, а всегда бегает по комнате).
Во время чтения стихов Юра уходит на кухню, где уже курят некоторые гости. И вдруг я вижу, что они возвращаются оттуда бледно-фиолетовыми.
Да что же это такое?! Но уйти как - читающие стихи обидятся!
Наконец Света меня из-за стола вызвала:
- Там Юра всем гадости впаривает! Мне сказал, что статьи мои пустые!
Бегу на кухню и слышу, как Юра говорит моей подруге:
- У тебя выросли усы и борода, разве можно так опускаться!
- Юра! – кричу, - Делом займись – чай завари, ты хорошо это умеешь делать. Купили цейлонский – оказался такой мелкий …
- Если это чай, то что есть пыль? – Ухмыльнулся он.
Юра летом постригся налысо. Сказал, что так стало легче по улицам ходить – никто не пристает (а то наркоманы-подростки приставали, денег просили). Но зимой на улице не видно, что он выглядит, как крутой, однако Юра продолжает брить голову. На самом деле никакой он не крутой - руки «горсточкой».
- Нина, верни мне… мне… этого – я приносил вам его до ре… до ре…
- До революции?
- До ремонта. Лосского том!
В общем, в конце вечера он упал, и из-под него что-то вытекло. Муж мой сказал: напился со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Только вечер испортил, вслух подумала я. Зачем он гадости говорит друзьям моим! Игорю - что у него жена страшная! А Лине наговорил такого, что она даже пересказывать мне не захотела!
- Кактус – это разочарованный в жизни огурец, - наш сын пытается как-то объяснить поведение Юры (Юра звал Антона – Антонеску, как бы для гармонии с молдавско-румынской фамилией Букур).
- И не будем больше его приглашать!
Пока я думала, как это сказать… вообще не успела сказать.

5 декабря 2002 года – в сильнейший мороз - Юра вышел из дома, и с тех пор его никто никогда больше не видел….

«Как известно, времени и пространства не существует». Это была любимая фраза Юры. Но вот Юры нет, а время и пространство существуют.

Сначала мы – правда - надеялись, что он найдется, но время шло, прошло полгода, еще четыре месяца…
И вдруг все переменилось. Стали вспоминаться не гадости, что он говорил моим друзьям, а наоборот.
- Нина, помнишь, однажды Юра похвалил наш роман (который нам завернули из издательства), и мы потом целую зиму жили этой похвалой! Как медведь лапу сосет зимой, так и мы питались энергией похвалы.
- А сколько сюжетов мы почерпнули из его жизни! Затем… из нашей жизни он сам подсказывал нам сюжеты! То есть я ему что-то рассказывала про свои сны, а он: «Готовый рассказ, неужели ты этого не понимаешь!» (нет, не понимала я, а после слов Юры - написала).
Он был самый читающий, «он создан был, чтоб воздавать»! Понимал все! Я говорила, что писатели должны ему доплачивать за то, что он всех их читает, записывает в записную книжку восторги. Почему же закончил тем, что гадости моим друзьям «впаривал»? Если б знать!..
И нашелся его том Лосского: диван отодвинули во время ремонта, а он лежит там в цельности и пыльности… Сколько книжек он приносил всегда нам!
Иногда начинала скулить: Юры нет, Комина, Кузьмина, Смирин и Сарапулов умерли!
- Надо же – умерли! Хотя обещали никогда не умирать, - муж смотрит на меня, призывая стать разумной.
На почте получаю гонорар. На квиточке написано: «алименты». Сразу остро начинаю жалеть, что нет уже Юры – ему бы показала, он был бы доволен…
Когда случалось, что гонорары долго не шли, Юра говорил: «Писатель работает в тонком плане, там он и получает свои миллионы».
Помню, как Юра возвращал мне журналы:
- В каждом номере есть такие вещи, без которых не знаешь, как бы и жил!
Тогда я его поцеловала: настолько мы родные! Ни ему, ни мне не надо ни машин, ни дач, только журналы! А без них не знаю, как бы и жили…
И на место поставить меня – тоже Юра умел.
- Да я ничего интересного за ней не записала!
- Ну, Нина! Твое суждение о людях поражает! Если бы ты встретилась с Вивеканандой, который при тебе не сказал бы ничего оригинального, ты бы заявила, что Вивекананда – абсолютно неинтересный человек!
Как он учил меня читать Кьеркегора: мол, если представить себя пятилетним ребенком и начать читать, то хлынет смысл в тебя – потоком! (я – правда – не воспользовалась уроком).
Если кто-то запрещал мне записывать разговор, не желая однажды попасть в роман, Юра спокойно произносил:
- Мы все там были, и все снова там будем.
И вот разбираю я письма, чтоб сдать в архив милому Колбасу, читаю в письме Полянской (я тогда боялась сильно, что на выборах победят коммунисты и снова будут лагеря):
« … Нина, успокойся – до лагеря ты не доедешь (умрешь сразу). Кальпиди там немного поживет, но – поскольку будет делиться пайкой с другими, быстро ослабнет, если только его не поддержат урки, которым он будет читать свои стихи. Мы с Юрой сойдем с ума на пересылке. Славу твоего могут не тронуть, как Пастернака. А Киршин пройдет лагеря, выживет и напишет что-то, к лагерю отношения не имеющее».